Экспонаты
Письмо. Паустовский К.Г., Таруса на Оке. - Делекторской Л.Н. 09.09.1960г. 2лл.( Об отдыхе всей семьей на Черном море в рыбацком поселке между Одессой и устьем Дуная, о болезни сердца, об очерке «Мимолетный Париж», о работе над шестой автобиографической книгой, упоминание и благодарность Поль и Леле). 09.09.1960
Письмо. Паустовский К.Г., Таруса на Оке. - Делекторской Л.Н. 09.09.1960г. 2лл.( Об отдыхе всей семьей на Черном море в рыбацком поселке между Одессой и устьем Дуная, о болезни сердца, об очерке «Мимолетный Париж», о работе над шестой автобиографической книгой, упоминание и благодарность Поль и Леле). 09.09.1960
Название
Письмо. Паустовский К.Г., Таруса на Оке. - Делекторской Л.Н. 09.09.1960г. 2лл.( Об отдыхе всей семьей на Черном море в рыбацком поселке между Одессой и устьем Дуная, о болезни сердца, об очерке «Мимолетный Париж», о работе над шестой автобиографической книгой, упоминание и благодарность Поль и Леле).
Датировка
Материал, техника
бумага, чернила синие, металл; машинопись
Размер
Происхождение
Из личного архива К.Г.Паустовского 1940-1960-х гг.
Аннотация
9 сентября 1960 г. Таруса на Оке Дорогая Лидия Николаевна, я очень долго не писал, но Вы не должны на меня сердиться, родная,— я был сильно болен и только на днях врачи разрешили мне ходить, чи­тать и писать. И я тотчас же уехал из Москвы в Тарусу,— в глушь, в тишину и одиночество. Как говорят наши шоферы, у меня «забарахлило» серд­це. Очевидно, от жары. Этим летом мы всей семьей (вместе с очень смешным нашим мальчиком Алешкой) поехали на Черное море, но не на курорт, а в маленький рыбацкий поселок в степях, между Одессой и устьем Дуная. Там бесконечные пустын­ные пляжи, море, полынь, косматые и застенчивые псы все в репьях и рыбаки — обрусевшие греки, всякие Арфано, Стаматаки и Трояны. Милые, мужественные и робкие (ко­нечно, только на суше) люди. Почти все рыбаки — старые люди, молодежь ушла в города. Одному из рыбаков стук­нуло уже 92 года, ловить он не может, но остальные рыба­ки из чистого товарищества берут его каждый день в море на ловлю, вносят и выносят его на руках в шаланду и де­лают вид, будто без старика и его советов ничего у них не выйдет и они не поймают ни одного бычка (по-местному «бичка»), не говоря о камбале. Все это было прекрасно, но, как только мы приехали, началась смертоносная небывалая жара — до 44 граду­сов — и ни капли тени. Кругом только полынь и колючие маленькие кусты акации. Рыбацкая лачуга, где мы жили, несмотря на земляные полы и глинобитные стены толщи­ной в полтора метра (такие стены делают специально от жары), не спасала нас от чудовищной духоты. Море все время стояло в пару. Я дышал, как через со­ломинку, и воздух был как кипяток. После двух педель мучений пришлось бежать в Москву. В Москве у меня тотчас по приезде сдало сердце, больше месяца я пролежал неподвижно в постели. Но сейчас уже все хорошо, и сердце я почти не чувствую. Писать об этом неинтересно, и я пишу только для того, чтобы Вы не сердились на меня и не огорчались. Особенно после «Мимолетного Парижа». Я не могу укротить свое во­ображение, я часто целиком отдаюсь ему, жизнь расцвета­ет под пальцами, и (как в случае с «Мимолетным Пари­жем») мое восхищение перед Вами и перед Матиссом — великим художником и удивительным человеком — проры­вается или, вернее, взрывается в кусках такой необуздан­ной прозы, как в «Мимолетном Париже». Вы можете ска­зать, что все это так. Но потом, когда вещь уже написана, должен же писатель пройтись по ней трезвой и жесткой рукой и выбросить все, что слишком дерзко, интимно и мо­жет причинить огорчение людям, которых он ценит и лю­бит. Почему я оставляю (и не только в очерке о Париже) та­кие места? Потому что все, что описано в них, стало уже частью моей жизни, прочно вплелось в ткань этой жизни и так хорошо для меня и значительно, что мне хочется пе­редать это и другим. Очевидно, в основе писательства ле­жит щедрость. «Отдавай и, дрожа, не тянись за возвра­том,— все сердца открываются этим ключом». Простите меня за невольное огорчение, которое я при­чинил Вам хотя бы ненадолго, хотя бы на час. После Ва­шего трудного письма я растерялся и чувствовал себя пре­ступником. Но пришло второе письмо, и я сразу перестал горбиться и очень благодарен Вам за это письмо. Все, что Вы пишете о «Далеких годах», я целиком при­нимаю. Как идет перевод? То что Вы прислали, я прочел в меру своего знания (или, вернее, незнания) французско­го языка, и мне кажется, что это превосходно. Спасибо за лекарство. Оно спасает меня и помогает на­столько, что сейчас астма меня почти оставила. Спасибо Леле за хлопоты. Жаль, что мы не виделись. Я начал понемногу работать. Пишу нечто странное под названием (не пугайтесь) «Послесловие к моей жизни». Кроме того, пишу шестую автобиографическую книгу. Пя­тая будет напечатана в 10-ом номере «Октября». Напишите все о себе. Будьте спокойны, счастливы. Да! Весной обещают отправить меня на некоторое время в Париж с несколькими писателями. Буду ждать. Из-за бо­лезни сорвалась моя поездка в Польшу. Передайте мою сердечную благодарность и привет Поль и Леле. Не сердитесь. «Я — хороший», как говорит Алеш­ка, когда его ругают. «Я знаю, что я хороший». Так мне, по крайней мере, кажется. Ваш К. Паустовский. У меня очень портится почерк, поэтому пишу на ма­шинке. Почему мне 69 лет! Это просто глупо! Нужно еще очень много написать.
Персоналии
Паустовский Константин Георгиевич (Персоналия)
Делекторская Лидия Николаевна (Персоналия)
Коллекция
Переписка